Бюрократия науке противопоказана

Бюрократия науке противопоказана
Фото: Вячеслав Сенников
В канун Дня российской науки своими, увы, непраздничными, мыслями с «Биржей» поделился член-корреспондент РАН, заместитель директора по науке Института прикладной физики РАН, профессор Александр Сергеев.
Александр Михайлович, чем, на ваш взгляд, занятие наукой отличается от других видов человеческой деятельности?

— Во-первых, тем, что в нем доминирует творчество. Жизнь, как правило, подчиняется неким стереотипам обычного, вроде: «утром встал — почисти зубы» и т. д. 

А в науке этого нет — ты всегда пытаешься придумать что-то необычное, найти то, до чего, возможно, никто в мире еще не додумался. Однако, занимаясь наукой, ты обречен на то, что 90% твоих усилий уйдут «в корзину». 

Наука — это творческий, но тяжелый труд, потому что постоянно находишься в состоянии неудовлетворенности. Зато когда ты что-то открыл, именно эти моменты доставляют абсолютное счастье.

В отличие от других видов деятельности, где также главенствующим является творческое начало, в науке решающее значение имеет фактор времени. 

Только течет оно для ученого по-особому: если, например, для бизнесмена — а это тоже творческая профессия, в которой важно и умение анализировать, и выбирать оптимальный путь к решению проблемы) — важно как можно быстрее получить результат, иначе — прогоришь, то у ученого не должно быть лимита времени для получения запрограммированного результата. 

У него должно быть время подумать. Время, за которое с него не будут спрашивать: а что ты в течение рабочего дня придумал? И это то, что существенно отличает науку и от бизнеса, и от любого другого вида деятельности.

Ученый ищет ответ на интересующий его вопрос ради себя самого или чтобы осчастливить человечество?

— Для него это близкие вещи. Наверное, он наивный человек, идеалист, считает, что найденное им — это вклад в копилку знаний человечества, и надеется, что профессиональное сообщество оценит его вклад. Вот если говорить о том, что произошло в нашей Российской академии наук или, точнее, о том, что сделали с ней…

Мы выходим на больную тему — реформу РАН?..

— А от нее не уйдешь. Эта реформа, безусловно, будет иметь еще много последствий. Но об одном можно говорить уже сейчас: люди, которые имели сложившуюся шкалу отсчета научных достижений, утратили ее. 

Ведь прежде сам факт признания результата и факт избрания в академию автоматически являлся оценкой достижений профессиональным сообществом, авторитет которого был безусловен. Кроме того, это признание еще и подчеркивало ответственность за то, что ты делаешь в науке, и добавляло определенный академический ресурс. 

Но ведь увеличение числа членов РАН за счет присоединения академий медицинских и сельскохозяйственных наук должно, казалось бы, только поднять авторитет этого научного органа?

— Поймите правильно, я ничего не имею против членов медицинской и сельскохозяйственной академий, это достойнейшие люди. Но если мы говорим, что РАН занимается фундаментальной наукой, то зачем вливать в нее людей, занимающихся прикладными исследованиями? 

Это опять-таки размывание статуса и фундаментальной направленности академической науки.

Кроме того, дело в пропорциях. Если вы сложите число членов этих двух академий, то в сумме их будет больше, чем всех академиков РАН, занимающихся фундаментальными исследованиями в области естественных наук.

 Но так же не должно быть, потому что это не соответствует реальному положению дел в сегодняшней науке нигде в мире. Удельный вес физики, математики, химии, биологии в ней куда больше, чем прикладных медицинских и сельскохозяйственных исследований — при всем, повторю, уважении и к академикам-медикам, и к академикам-аграриям.

Чем же тогда руководствовались те, кто принимал такое решение?

— У меня нет ответа на этот вопрос, могу только предположить, что сыграли роль некие очень личные соображения. 

Но хочу подчеркнуть другое: наша страна пытается делать вид, что создает гражданское общество, а его признаком является то, что власть обсуждает важные вопросы с населением, а не относится к нему как к врагу, которого нужно подавить.

Нет ответа и на вопрос: зачем нужна была вся эта блиц-кампания по реформированию РАН? Единственное объяснение, которое напрашивается, это — «чтобы шуму было поменьше».

 Но такой подход опять-таки прямо противоречит принципам гражданского общества, где максимальную ценность представляет решение, родившееся в результате бурных обсуждений. 

В стране декларировано создание открытого правительства, которое должно проводить широкое обсуждение всех общественно значимых законопроектов.

 И тут же — буквально в считанные дни — продавливается решение о реформе академии. Где же было открытое правительство и как относиться к его учредителям? Ответа нет.

А есть ли, на ваш взгляд, в сложившейся ситуации вина самой академии и академиков?

— Вне всякого сомнения. Я считаю — хотя знаю, мою точку зрения далеко не все разделяют — что академия действительно совершила в 2008 году ошибку, избрав в очередной раз своим президентом академика Осипова.

 Его научный авторитет и вклад в сохранение РАН никто не ставит под сомнение, но уже тогда было очевидно, что нужен новый президент. 

Вспомните, в 90-е года, когда главной задачей было спасение академии, те, кто тогда не уехал (я и себя отношу к их числу), жили убеждением, что, как только российская экономика снова раскрутится, деньги в науку придут — ведь без науки не может быть страны, претендующей на звание великой.

 Значит, надо сохранить коллективы, людей, которые смогут делать науку.

Деньги в стране действительно появились — в начале 2000-х, но в науку они не пришли. Точнее, они стали приходить в университетскую науку, в оборонные исследования, но не в академию. Финансирование РАН в последние годы не росло, а — с учетом инфляции — даже уменьшалось.

 И в этом повинна сама академия, которая не сумела убедить руководство страны, что государству нужно инвестировать именно в фундаментальные исследования. 

При этом власть неоднократно вполне недвусмысленно заявляла, что РАН необходимо реформировать, но подчеркивала, что реформа — дело самой академии. 

Это были очень серьезные сигналы, которые не были восприняты. Так что последовавшая потом «реформа сверху» стала, в известной мере, закономерным результатом бездействия руководства академии наук. 

А поскольку оно было избрано путем демократических процедур, то вина ложится на всю академию: получается, сами дождались… 

И власть таким вот резким приемом дала импульс к действию, оставив определенную надежду, что через какое-то время, скажем, лет через пять, к проблемам организации академии можно будет и вернуться …

Как думаете, за это время необратимые изменения не могут произойти?

— Могут, и я, прежде всего, боюсь за молодежь. В последние годы уменьшился отток молодых ученых за рубеж. Но для того, чтобы эту тенденцию сохранить, нужна стабильность, нужна забота государства о науке, нужно доверие.

 Если же власть говорит одно, а поступает по-другому, то о каком доверии может идти речь? Молодежь очень чувствительна к таким вещам. 

Но если принять реформу академии наук как свершившийся факт, видите ли вы в ней позитивные черты?

— Пока очень трудно сказать. Сейчас мы находимся в состоянии годового моратория на какие-либо резкие шаги, и это правильно, потому что при лихорадочных темпах реформирования все оказались не готовы к работе в новых условиях. 

Так что пока мы не сильно ощущаем свершившееся: бюджет РАН сохранили такой же нищенский, как и прежде, сохранились и академические программы. Похоже, что переходный период затянется на довольно долгое время.

Но если судить по некоторым политическим событиям, таким, например, как заседание Совета по науке при президенте, то векторы предстоящих преобразований начинают вырисовываться.

 Один из них — переход к контрактной системе, при которой на постоянные, хорошо оплачиваемые позиции будет выбираться или назначаться только небольшое число сотрудников институтов.

 Причем дополнительно будут резервироваться позиции для молодых, чтобы закрепить их. А остальные ученые будут привлекаться на определенный срок под конкретный проект. 

Обсуждается и так называемая программа одной трети, в рамках которой одна треть академических институтов получит достаточное государственное финансирование, чтобы заниматься серьезной фундаментальной наукой, еще одна треть будет реорганизована и еще треть — закрыта.

 Кстати, политику концентрации средств в наиболее сильных научных центрах я считаю вполне целесообразной.

Очевидно, будут приняты решения, касающиеся руководства академических институтов, в частности, введены некоторые ограничения, например, по возрасту, как это есть уже в университетской системе. 

Но есть надежда, что будет минимизирована опасность появления «у руля» так называемых эффективных менеджеров, не имеющих отношения к науке, — решающее слово в выборе остается все же за коллективами институтов.

В отношении судьбы вашего института такие опасения тоже существуют?

— У нас сильный институт, который переживет эту волну реформации. Но есть опасения, что реализация новых принципов будет проходить с формальных позиций, и бюрократы, которые будут этим заниматься, просто бездумно могут спустить цифры: например, сколько сотрудников нужно сократить. 

Они-то будут решать свои, чисто бюрократические задачи, а для института это может обернуться непоправимыми последствиями.

Недавно в газете РАН я прочитал статью, посвященную академической реформе, которая называлась «Оптимизм с укоризной». Совпадает это с вашими ощущениями?

— Я по природе оптимист, и, возможно, поэтому мне кажется, что через какое-то время — с определенными корректировками — все должно будет вернуться к исходным разумным позициям.

 Руководство страны поймет, что ученые достойны того, чтобы доверить им самим определять и направления исследований, и институтами командовать. К здравому смыслу мы вернемся. Это что касается оптимизма.

А укоризна — она, безусловно, тоже присутствует, потому что в нормальном обществе так с наукой не обходятся…

(Нет голосов)
Только зарегистрированные пользователи могут оставлять комментарии.
Пожалуйста зарегистрируйтесь или авторизуйтесь